В раздел "ВОСПОМИНАНИЯ"

Явление Учителя. Разговор с дочерью

Феликс Махов

«Если и есть что-то в мире стоящее и не имеющее цены – так это дети. Остальное – частности. Будем жить ради них и любить их, и не предавать их, и любоваться ими. Мир детей - благородный и отзывчивый – к нему идём всю жизнь», – так говорил твой Учитель.

Ты познакомилась с ним в 1975 году, когда впервые вошла в Дубовую гостиную Аничкова Дворца – литературный клуб «Дерзание». Он был руководителем отделения прозы.

В 1999 мы отмечали его шестидесятилетие. Уже без него. Все говорили о его таланте, о болевом пороге, о доброте, о силе и слабости, о его безграничной любви и преданности детям. И, конечно, об удивительно мягком чувстве юмора. Он не был идеальным учителем (таких просто не бывает), но все выше перечисленные качества были ему присущи, как никому другому. Как писала твоя подружка Юля Фадеева, «он остался единственным на нашей памяти педагогом, который гладил детей по голове, будто все мы - его собственные птенцы. Этим-то он и отличался от школьных учителей и прочих «наставников».

Ты была одним из нескольких нежно любимых птенцов. Тебя он называл Оха. А иногда даже Охочка. Он раньше других разглядел в тебе учителя и вёл по этой тропинке. Думаю, именно поэтому в лагере «Лесные Зори» он поддержал идею о том, чтобы ты стала комиссаром отряда, несмотря на твой юный возраст, лилипутский рост и всяческие подростковые комплексы. Он понимал, насколько будет важным в твоей будущей работе «преодоление себя».

Он сам всю жизнь преодолевал себя. Его умные и не по времени острые пьесы хотели ставить такие режиссёры как Олег Ефремов, Анатолий Эфрос, Михаил Шатров, Илья Рутберг. Но Главлит и Академия Педагогических наук не просто ставили палки в колеса его творчества, они выворачивали драматургу руки. Но он не сдавался. В одном из писем Леониду Финкелю, соратнику по Литературному институту, в 1977 году (это после «оттепели»!) он писал: «За многие годы сомнений и прочих горестей я уяснил для себя одну очень важную истину: как ни было тяжело – стоять на своём и не продавать себя. Ни в коем случае не идти по ветру и не поддаваться соблазнам. Только так можем что- то сделать. Может быть, это окупится при жизни, может, нет…. Но уступить минуте нельзя, - потеряв себя, мы теряем всё…»

В 1989 ему было бы всего 50. А в период «оттепели» ему было меньше, чем его ученикам сейчас. Он был истинным «шестидесятником». На его шестидесятилетии Театр Юношеского Творчества был переполнен. Театр В.А. Горшковой привёз «Мормофона». Звучали его песни. Были друзья его юности - «дважды шестидесятники»: в день его юбилея им тоже было около 60-ти.

Ты, наверное, помнишь стихи, которые я читал тогда:

«Шестидесятник он. И в этом всё пророчество.
Был счастлив тем, что жил своим умом.
Спасал детей от бед и одиночества,
Не дав запачкаться маразмом и дерьмом.
Шестидесятников всё меньше остаётся.
Но жив их дух. И он неистребим.
И наша связь не тает и не рвётся,
Её мы нашим детям отдадим.»

Это нам сейчас кажется, что о т д а д и м. А тогда, в конце семидесятых и начале восьмидесятых, ему так не казалось. После «оттепели» он был похож на ребёнка, которого жестоко и коварно обманули. Трагедия 60-х и «шестидесятников» коснулась его лично. Весенняя оттепель сменилась смрадом брежневского безвременья и наступлением на свободомыслие. Передохнувшая цензура особенно остервенело бросилась «защищать» детское и подростковое сознание. Рушились надежды. Его пьесы перестали идти. Он писал «в стол»…

Велик соблазн рассказать о нём как о драматурге, о судьбе его пьес, о том, что значил для него ТЮТ и что он значил для ТЮТа. Но мне хочется поговорить с тобой о нем как о Педагоге. Чему он учил и чему н а у ч и л своих немногих питомцев? Чему научил тебя?

К своей педагогической и учительской ипостаси относился весьма критически и иронично. Но чрезвычайно серьёзно и ответственно. С кем бы я хотел его сравнить? - Пожалуй, с Янушем Корчаком. Конечно, другое время, другие дети. И не дымят, слава Богу, печи Освенцима и Майданека. И, по большому счёту, ничего героического не совершал он ради детей. И умер то как –то совсем не героически: совсем и не на глазах у своих задумчивых «дерзайцев», а тихо и незаметно, как будто просил у них прощения за то, что не было больше сил.. Но, я не ошибусь, если скажу, что умирая, он думал о вас, так же, как думал о своих детях великий польский педагог. И так же накрывал своей теплой ладонью ваши темечки.

Вот что написал об этом сам твой Учитель:

Я средний незаметный педагог.
И рост мой не высокий и не низкий.
Как тысячи других, веду кружок –
Пятнадцать человек по списку.

И каждый вечер, жертвуя собой,
Не требуя наград и обелиска,
Я мужественно принимаю бой
Пятнадцати ребят по списку.

У каждого из них свои дела.
Кто русский завалил, а кто английский.
И требуют тепла, тепла, тепла
Пятнадцать человек по списку.

Пятнадцать душ и столько же сердец,
сперва далеких, постепенно близких.
Они меня измучили вконец,
пятнадцать человек по списку.

И умер я. И мне нехорошо
в могиле неухоженной и низкой.
И думаю: «Хоть бы один пришел!
Ведь столько было их по списку!»

Подумал - и от радости прирос
к могиле неухоженной и низкой –
стояли надо мной с букетом роз
пятнадцать человек по списку.

И я воскрес!
Одел свое пальто.
И зашагал дорогою неблизкой.
Я вас не променяю ни на что,
пятнадцать человек по списку...

*

Так чему же он тебя научил, точнее - помог тебе научиться?

Самое главное, наверное, д о б р о т е, так как сам он был очень чутким и отзывчивым человеком. Но не вселенской доброте, которая больше напоминает своеобразный «склероз забывчивости зла», а доброте конкретной, направленной на довольно узкий круг близких людей: прежде всего – друзей и родителей.

Именно в такой последовательности. Мы много с ним об этом говорили. Он объяснял мне, что в любви и доброте детей к родителям много генетического, инстинктивного. В дружбе, в основе которой лежат чувства воспитанные, приобретённые (преданность, бескорыстие, самопожертвование), «больше надстройки», - как говорил он, - чем «материи». Короче говоря, он научил всех «15 по списку» - д р у ж и т ь и считать это важнейшей жизненной ценностью. Проявлением этой ценности, и это видно из приведённой выше весёлой эпитафии, было чувство б л а г о д а р н о с т и к другу, к друзьям.

Вы были благодарны ему. Он был благодарен вам. Он начал работать с вами в очень трудный период творческой и личной жизни. Безденежье для бомжа и лентяя - привычка. Безденежье для мужа и отца, таланта и трудоголика, (автора многих замечательных, но не поставленных пьес) каким был он,- трагедия. Его приход в «Дерзание» был для него спасением. И дело тут не только и не столько в регулярной (пусть небольшой) зарплате, но в том, что «пятнадцать» пар счастливых, влюблённых в него глаз и знать не знали о его проблемах. Они ждали от него ответа на вопросы: «Для чего жить? Как жить? Как писать?» Он был благодарен вам за то, что вы уводили его в страну вашего детства и отрочества. Его легко было увести. Он сам был большой ребёнок, как все сказочники.

Мне рассказывала Лариса Михайловна, что будучи отроком, он безумно любил маленьких детей. Зимой катал их на салазках. Летом всегда ходил в лес окружённый несколькими малышами. И, конечно, придумывал и рассказывал им сказки. Никто из старших ребят не был так обожаем и любим.

Наверное, только у него возник столь дерзкий план:
Создать волшебный аппарат с названьем
«МЕЧТАПЛАН».
Лишь только он с детьми взлетал легко на нём,
Затратив только час на творческий подъём.
На нём хотел он улететь в мечты
От скуки, взрослой лжи, духовной пустоты.
А позже во Дворце Мечты
с детьми он стал «дерзать»
И пьесы умные для них же сочинять…

*
Он детям предан был безмерно.
За них страдал, жалел, любил.
Из драматургов всех, наверно,
Он самым совестливым был.
Как Дон – Кихот сражался смело
С меркантилизмом и со злом.
И как ребёнок, неумело
Пробить пытался стену лбом.
Любил друзей без тени зависти,
Как любят дети до пяти.
И был всю жизнь учитель - «травести»,
Пытаясь истину найти.

Я понял, что он научил тебя быть благодарной, когда узнал, что ты задумала и осуществила, вместе со своими друзьями - дерзайцами , выпуск альманаха «Кружок прозы для задумчивых детей» к его 60-летию. Я знаю, чего это вам (и лично тебе!) стоило. Но чувство благодарности к нему оказалось сильнее всех преград и препятствий.

Он научил всех вас, и тебя в том числе, работать. До встречи с ним вы все (плохо ли, хорошо ли) учились, но не работали. Потому, что вам не хотелось работать. В «Дерзании» вам не это только захотелось, но и понравилось. Два раза в неделю, во вторник и в четверг (которые кто –то сравнивал с днями рождения!) вы не только приносили свои зарисовки, рассказы, этюды, но и работали головой во время занятий: анализировали, мыслили, сопоставляли. Я помню, ты стала хуже учиться по школьным предметам. Не хватало времени. Но зато ты научилась работать, т.е мыслить. Скажу тебе, Оля, честно: в том, что ты умеешь работать и думать - больше его заслуга, чем моя.

Он научил вас ответственности за любую работу. Совсем не обязательно литературную, творческую. Дежурства и участие в новогодних ёлках, праздниках Книжкиной недели, субботниках и воскресниках - всегда считалось работой ничуть не менее важной и потому не менее ответственной. Да и как могло быть иначе, если он сам несколько лет подряд играл говорящую собаку Пифа - самого любимого сказочного персонажа малышей на праздниках!?

И, если ты сегодня не гнушаешься никакой черновой работой, в этом тоже есть частица его заслуги.

У него была удивительная методика «психологического анализа». Призывая обсудить работы товарищей по перу, он всегда просил найти, пусть хоть самые малые, пусть самые крошечные достоинства. Поиск этих достоинств напоминал работу «старателя». Но вы старались и находили. Конечно, так не учат литературному мастерству. Уж кто-кто, а он, один из лучших выпускников Литературного Института, это прекрасно понимал. Но он учил вас не отточенности фразы и стиля, а тонкости душевного подхода, он помогал вам услышать о себе столько хорошего и любопытного, о чём вы не только не знали, но даже предположить не могли. Он открывал вас в самих себе. Вот почему он был настоящий Учитель. Он был настоящий Учитель потому, что он не разрушал, а наводил мосты между вами и школой. Сколько неслось и сейчас ещё несётся со всех концов упрёков в адрес школьных педагогов. Об их чёрствости, бездушии и формализме не пишет разве самый ленивый журналист. А директор школы - это вообще цербер и душитель свободы в школе. А вот твой Учитель написал о директоре школы балладу, с которой я бы начинал любые педагогические чтения. Называется эта баллада «Осень в учительской».

Желтый лист в окно стучался.
Желтый лист просился в школу.
Одинокий лист осенний над Учительской кружил.
И директор нашей школы, пожилой и очень строгий,
Подошёл к окну и просто гостю форточку открыл.

Желтый лист упал на глобус, а потом опять поднялся.
И задумчиво кружился над директорским столом.
И директор нашей школы, пожилой и очень строгий,
Как –то грустно улыбался, наблюдая за листом

Может, думал он, что – осень.
Может, думал он, что – годы.
Может, вспомнил тех, кого он научил и обогрел.
Одинокий лист осенний на директорской ладони,
Припадая к ней всем телом, алым пятнышком горел.

А директор нашей школы, пожилой и очень строгий,
На меня взглянул устало, но ни слова не сказал.
И впервые я увидел, да, наверное, в п е р в ы е
Я увидел, с к о л ь к о с в е т а у директора в глазах…

Скажи мне, пожалуйста, Оля, кто ещё т а к пронзительно и с такой любовью писал о пожилом и строгом директоре школы!?

*

В задачу Учителя входит «наведение мостов» не только между учениками и школой, что естественно входит в обязанность любого учителя, но и между учеником и родителями, когда этот мост сломан или взорван. И вот в наведении этих мостов твой Учитель был тоже уникален. Будучи сам отцом, он умел так рассказать вам о ваших родителях, об их проблемах, о их отчаянной борьбе с государством, обществом, бытом, что они представали в ваших глазах чуть ли не мифическими героями. Особенно он восхищался женщинами: мамами, жёнами, бабушками, сёстрами.

Ты, конечно, знаешь одно его стихотворение – «Адам и Ева». Помнишь, как оно заканчивается?

АДАМ И ЕВА

В раю неспокойно.
По райским садам –
тревожная новость:
Уходит Адам.
Создатель надулся,
молчанье храня.
Печальная Ева
стоит у плетня.

– Послушай, Адам,
не ходи далеко,
здесь птичье ты пьешь
по утрам молоко,
сиди себе тихо,
на лютне играй,
не жизнь здесь, Адам,
а – божественный рай.

Адам улыбнулся,
поправил рюкзак:
– Наверное, Ева,
Адам твой чудак,
но жить надоело мне
в райском тепле,
я просто хочу
побродить по земле.

– Адам, оставайся,
Адам, подожди,
там осенью льют
проливные дожди,
там так одиноко,
послушай меня,
ни дома, ни друга,
ни ночью огня.

Адам улыбнулся,
поправил рюкзак:
– Наверное, Ева,
Адам твой чудак,
Пустая планета –
шаром покати –
но должен по ней
кто-то первым пройти.

Там стужа…
Адам, одевайся теплей.
Адам, ты погибнешь
один на Земле.
Адам,
я тебя никому не отдам,
я тоже пойду
за тобою, Адам!

Создатель сидел
у библейской реки
и думал,
откуда в раю чудаки?
А двое,
по звездной дороге
пыля,
шагали туда,
где мерцала Земля.

Эти стихи, увы, не входят ни в онтологию поэзии, ни в учебники по семейной психологии. Но в них есть те самые «опоры», на основе которых твой Учитель наводил мосты между вами и вашими родителями. А у кого из вас эти мосты не шатались от ветров взаимного непонимания?! Он никогда не читал вам этих стихов, но он постоянно, не ожидая от вас жалоб на родителей, всем своим родительским существом был на их стороне, т.к. любил вас так же, как они. Предвосхищая ваше недовольство родительской опекой и требовательностью, он помогал вам понять самую главную жизненную истину: Адам и Ева спустились из рая на эту пустынную, холодную землю для того, чтобы д а т ь ж и з н ь д е т я м. Он как бы говорил вам: если на этой земле бывают дни, когда «вместо слёз идут грибные дожди» и вы бываете, хоть иногда, счастливы, то будьте благодарны вашим родителям за то, что они подарили вам жизнь. За то, что вы живёте в самом красивом городе на земле. Он очень любил Ленинград и старался открыть его вам: и через литературу, и через своё сердце. А поскольку в Дубовой гостиной Аничкова дворца вы были счастливы, то у вас никогда не мог возникнуть вопрос , который в состоянии отчаяния иногда дети бросают в лицо родителям: «Зачем вы меня родили?»

Из всех его пьес, как мне кажется, самой любимой была «Мечта о Михееве» Это и моя любимая пьеса. Родители и дети, учителя и ученики всегда живут на острове, который лишь иногда кажется обитаемым. Как бы не была трудна жизнь на нём, сколь бы иллюзорны не были наши космические желания, на Острове бывают подлинно счастливые и трагические минуты. Трагические, когда дети предают и уходят от нас. Счастливые, когда они к нам возвращаются, чтобы остаться уже навсегда.

В этом мире они неразлучны,
Старики неразлучны и дети.
Если связь их когда-нибудь рухнет,
Рухнет жизнь в бездонную пропасть…

*

Ты знаешь, что в последние годы его жизни мы были очень дружны.

Никогда не забыть, как у нас на даче он читал «Мормофона». Мы были первыми зрителями – читателями этой замечательной пьесы. А Варя даже играла позже в ней роль Воронёнка.

Случай помог мне соединить мостом дружбы и творчества твоего Учителя и Нижегородский театр «Вера», который стал е г о театром. Все последние, самые замечательные пьесы пришлись «ко двору» В. А. Горшковой и были поставлены в Нижнем Новгороде, в одном из лучших детских театров России. И здесь опять сработал закон «сохранения энергии истинной дружбы»: режиссёр и актриса этого театра стали самыми близкими твоими друзьями. И моими тоже. По-настоящему нас свёл он.

У него был исключительный дар сводить хороших людей друг с другом, хотя сам никогда не был в центре этих связей. Нашёл, сблизил и … отошёл немного в сторону. Как будто написал новую добрую пьесу-сказку…

Однажды мы с ним поехали в Нижний на премьеру «Сцен у Пушкинского Дома». Оказались вдвоём в купе. Интенсивность общения намного превышала интерес к закускам, приготовленным нашими жёнами. Было о чём поговорить.

Не зная ещё ничего об этом театре (кроме моих восторженных отзывов), он ехал на премьеру с таким чувством, как будто впереди было свидание со своим ребёнком, отданным на время в пансион, в руки каких –то неизвестных педагогов. Как они поймут друг друга? Сойдутся ли характерами? Не станут ли чужими?

Меня терзали свои проблемы. Витала прекрасная идея собрать всех талантливых детей-сирот из нескольких детских домов Северо-Запада в один, открыв в Ленинграде что то вроде Лицея. На Бухарестской улице в Купчино заканчивалось строительство нового экспериментального Детского Дома, который с высоты птичьего полёта напоминал Золотой Ключик. Оставалось немного: отобрать детей и создать педагогический коллектив. Вначале надо было найти будущего «Карабаса– Барабаса» с учёной степенью , психолого- педагогическим образованием и опытом работы с трудными подростками. Выбор, как ты понимаешь, Оля, выпал на твоего отца. Из всей этой красивой мечты одно было совершенно ясно: если я буду директором, то твой Учитель будет руководителем театральной студии. Ах, как мы об этом мечтали! Остальное всё было в тумане.

Вот об этом, в основном, мы и говорили с ним во время поездки в Нижний. И, конечно, о тебе, о твоей будущей профессии. Я уже писал о том, что он в тебе угадал учителя. И не просто угадал, а помог сформироваться тем качествам, без которых учительство становится просто преподаванием. Он не раз говорил, что помимо профессиональных качеств хороший учитель должен обладать высоким уровнем терпимости и доверия к детям. «Веру в ребёнка надо донести до него. Отсюда и «доверие». И ещё он считал, что отличный учитель должен быть артистом. Не в том смысле, что он должен быть «артистом своего дела». Это само собой разумеется. Но он ещё должен чувствовать себя актёром или актрисой на спектакле, во время сцены, название которой «УРОК». В ту поездку в Нижний Новгород он говорил мне: «Как актёру невозможно играть на весь зрительный зал, так и учителю невозможно захватить, увлечь весь класс. Но, если ты талантлив, то несколько зрителей - учеников будут не сводить с тебя глаз, будут ловить твои чувства, твои мысли. Но, если в театре эта прямая и обратная связь длится лишь один вечер (завтра придут новые зрители), то в школе надо вести эти глаза в течение нескольких лет. Как это невероятно трудно! Но, если это удаётся, то учитель бывает счастлив, как никто другой.»

Помнится по твоим рассказам, что он и с тобой говорил об этом, когда, закончив институт, ты пошла работать в школу. Каким же, Оля, мы видим твоего Учителя?

Это - педагог, который просто открыл форточку и впустил в класс жёлтый лист, чтобы положить его на глобус.

Это - ленинградец, петербуржец, который видит, как в Балтийском море ранней весной льдинки плавают, «как в бульоне гренки».

Это любой взрослый, когда он задумчиво смотрит на детей, собравшихся вокруг костра, где прыгают «огня весёлые кудряшки».

Это случайный прохожий, в колени которого уткнулся замёрзший голодный щенок.

Это Дед Мазай, который спасая зайцев от половодья,
«брал за уши косых и в лодку их кидал».

Это усталый человек, который, чем реже улыбался взрослым, тем чаще улыбался детям.

Это исповедник, который истину с ребятами найти хотел, «а не найдя её, пел песни вместе с ними».

Это человек, который в нашей трудной, рваной и беспокойной жизни остается «детским взрослым», в душе своей ребёнка сохранив.

Это взрослый, который (словами Юли Фадеевой) «не могут не замечать тихой радости от общения детей друг с другом» и от встречи с таким взрослым.

Это - педагог, учитель, который «любит слушать вечерами приветливое хлопанье дверей, когда приходят следом за друзьями в наш тёплый дом друзья моих друзей».

И, наконец, это поэт, который пишет на бумаге (а, может быть, просто в душе?) такие стихи:

КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Ночь пришла, закрылись глазки
И у птиц, и у зверей.
По ночам приходят сказк
и И стучатся у дверей.
Если ты хороший малый,
Если сердцем ты не злой,
То ночным гостям, пожалуй,
Дверь тихонько приоткрой.

Вечно юный Буратино
Переступит твой порог.
Расхохочется Мальвина
И расплачется Пьеро.
Самые густые краски
Без художника пусты,
Самые простые сказки
Не бывают без мечты.

Сказка только к тем стучится,
Кто хорош среди людей.
В сказке ты не станешь принцем,
Если в жизни – Бармалей.

Ночь пришла, закрылись глазки.
И у птиц, и у зверей.
Слышите, стучатся сказки?
Открывайте им скорей!

ГРИБНЫЕ ДОЖДИ

Облитые солнцем перроны,
Грибные дожди вместо слёз.
Какие смешные вагоны,
Какой голубой паровоз.
Приятель, садись по соседству,
В окно на прощанье гляди.
Страна под названием Детство
Осталась у нас позади.

В ней каждая тропка знакома.
Соседской девчонки глаза.
Скамейка у старого дома, –
А мы вот спешим на вокзал.
Закройте на миг семафоры,
Чудак – паровоз не гуди…
БУДЬ СЧАСТЛИВ, МОЙ СКАЗОЧНЫЙ ГОРОД,
Где только грибные дожди.

*

В раздел "ВОСПОМИНАНИЯ"
вернуться на первую страницу
новости  биография  пьесы  стихи и песни  смотрите  помним  гостиная  действующие лица  друзья  
связаться с администратором сайта

Система Orphus